Эдуард Артемьев: биография, творчество и 5 главных произведений

Представьте себе советского композитора начала 1960-х годов. Рояль, нотная бумага, оркестровые партитуры. Всё понятно и привычно. А теперь представьте человека, который сидит в тёмной комнате при Музее Скрябина и рисует звук — буквально рисует, графитовым пером на стеклянных дисках, которые потом вращаются под световым лучом и превращаются в музыку. Музыку, которой до него никто не слышал.

Это был Эдуард Артемьев. И в той тёмной комнате он провёл лучшие годы своей жизни.

Эдуард Николаевич Артемьев родился 30 ноября 1937 года в Новосибирске, по чистой случайности. Его отец был химиком-технологом и оказался в Новосибирске по работе — семья задержалась там ненадолго. Через несколько лет семья вернулась в Москву, но метрика навсегда осталась сибирской.

В семь лет мальчика отдали в Московское хоровое училище — серьёзное заведение с академической дисциплиной, где детей учили слышать музыку как точную науку. Пение в хоре, сольфеджио, теория — всё это Артемьев прошёл насквозь, и именно эта школа дала ему впоследствии свободу: когда знаешь правила наизусть, нарушать их — одно удовольствие.

В 1960 году он окончил Московскую консерваторию по классу композиции профессоров Юрия Шапорина и Николая Сидельникова — двух весомых фигур советской академической школы. Молодой Артемьев умел писать симфонии и квартеты. Умел — но не хотел. Потому что к этому времени в его жизни уже появился АНС.

АНС — это синтезатор, созданный инженером Евгением Мурзиным. Название — аббревиатура имени Александра Николаевича Скрябина, чьим наследником считал себя изобретатель. Принцип работы прибора был совершенно фантастическим для своего времени: музыкант наносил графические рисунки на стеклянные диски, покрытые специальным составом, диски вращались под оптическим лучом — и рисунок превращался в звук. Никаких клавиш. Никакой привычной нотации. Только линии, пятна, штрихи.

В том же 1960 году Артемьев познакомился с Мурзиным — и буквально заболел этой машиной. Он часами сидел над дисками, придумывая, как графика может стать музыкой, и музыка — превратиться обратно в изображение. В начале 1960-х при Государственном музее Скрябина открылась первая в СССР экспериментальная студия электронной музыки, и Артемьев стал её главным обитателем.

Здесь он написал свои первые авторские электронные произведения: «Я убит подо Ржевом» (1959) — по стихам Твардовского, суровое и страшное; «Хороводы» (1960) — совсем другое, светлое, почти детское; «Мираж» (1978), «Океан Солярис» (1987). Это была музыка ни на что не похожая — не советская эстрада, не академическая симфония, не джаз. Просто звук, выращенный из тишины.

В 1968 году в итальянской Флоренции проходил Интернациональный конгресс электронной музыки. Советский Союз прислал туда записи Артемьева — произведения, созданные на синтезаторе АНС. Для западных музыкантов это было откровением: оказывается, за железным занавесом тоже думали о звуке как о материи, которую можно лепить руками.

Имя Артемьева вышло за пределы московского круга посвящённых. Он стал фигурой международной — не благодаря карьерным манёврам, а просто потому, что делал то, что больше не делал никто.

С 1964 по 1985 год он преподавал инструментовку в Московском институте культуры. Позже читал лекции в консерватории. В 1990 году основал Российскую ассоциацию электроакустической музыки — и стал её президентом. Вошёл в исполнительный комитет Международной конфедерации электроакустической музыки ICEM при ЮНЕСКО. Всё это — параллельно с непрерывной работой: фильм за фильмом, партитура за партитурой.

Артемьев написал музыку к более чем двумстам фильмам. Но из этих двухсот особняком стоят три союза — с Андреем Тарковским, Никитой Михалковым и Андреем Кончаловским. Каждый из этих режиссёров слышал кино по-своему. И с каждым Артемьев был другим человеком.

С Тарковским он работал на языке, у которого нет названия. Тарковский не хотел музыки в обычном смысле — он хотел, чтобы звук был самим пространством фильма, его воздухом и температурой. Артемьев понимал это с полуслова. Они познакомились в 1970 году в гостях у художника Михаила Ромадина — и за несколько лет сделали вместе три фильма: «Солярис» (1972), «Зеркало» (1974), «Сталкер» (1979). Во всех трёх музыка не начинается и не заканчивается — она просто есть, как стены или свет.

С Михалковым всё иначе — живее, динамичнее, с явным удовольствием от жанра. «Свой среди чужих» — это ритм, движение, приключение. «Утомлённые солнцем» — это уже нечто сложнее: трагедия, завёрнутая в летнее тепло, оркестр и электроника, которые не спорят, а дышат вместе.

С Кончаловским в «Сибириаде» — эпос. Четыре часа экранного времени, несколько поколений, Сибирь от начала века до нефтяного бума. Артемьев написал партитуру, которая растёт вместе с фильмом: в ранних эпизодах — простая народная интонация, в поздних — электроника вплавлена в оркестр так, что уже не понять, где кончается один звук и начинается другой.

Кино было главным, но не единственным. По заказу певицы Жанны Рождественской Артемьев написал вокальный цикл «Кто я?» на стихи чукотского писателя Юрия Рытхэу — произведение редкой красоты, почти никому не известное за пределами узкого круга. Для ВИА «Поющие гитары» — рок-оперу «Преступление и наказание» по Достоевскому. Это был 1979 год, советская рок-опера — вещь почти невозможная. Артемьев написал её и не счёл нужным об этом особо распространяться.

Он вообще был человеком не публичным. Редко давал интервью, не любил говорить о себе. Предпочитал, чтобы говорила музыка — и она говорила за него лучше любых слов.

Тарковский сформулировал задачу просто: нужен звук иного разума. Не страшного, не враждебного — просто совершенно другого, с другой логикой и другим временем. Артемьев взял синтезатор АНС, наложил на него обработанный человеческий голос, добавил тишину как самостоятельный инструмент — и создал то, чего до него никто не слышал.

Музыка «Соляриса» не имеет начала и конца. Она как будто существовала всегда — и просто позволила себя записать. Зрители 1972 года выходили из кинотеатров с ощущением, что побывали где-то очень далеко. Отчасти это была заслуга Тарковского. Отчасти — Артемьева. По сей день его электронные темы из «Соляриса» цитируются музыкантами по всему миру как образец музыки советского кино, вышедшей за пределы кино.

Если в «Солярисе» музыка была космосом, то в «Сталкере» она стала землёй — мокрой, ржавой, тяжёлой. Артемьев выстроил звуковое пространство Зоны из индустриальных шумов, низкого гудения синтезатора и редких музыкальных фраз, которые возникают и обрываются, как чужие мысли.

Здесь нет мелодий в привычном смысле. Есть среда — и в неё погружаешься вместе с героями, незаметно для себя. Говорят, что во время записи Артемьев работал по ночам, в совершенной темноте — чтобы не отвлекаться ни на что, кроме звука. Правда это или легенда — уже не важно. Музыка «Сталкера» звучит именно так: как будто записана в темноте.

Кончаловский снял эпос — четыре часа про Сибирь, про нефть, про несколько поколений одной деревни. Артемьев написал партитуру, которая умеет молчать и умеет греметь, умеет быть народной песней и симфоническим полотном одновременно.

«Поход» — главная тема «Сибириады» — это одна из немногих вещей в советской музыке 1970-х годов, где электронный звук и живой оркестр срослись так прочно, что разделить их уже невозможно. В мае 1979 года «Сибириада» получила Гран-при Каннского кинофестиваля. Советская премьера состоялась в ноябре того же года — и была встречена так, как встречают вещи, которые понимаешь не сразу, но потом уже не забываешь.

Первый полнометражный фильм Михалкова — советский вестерн, снятый молодым режиссёром с таким азартом, что зритель этот азарт физически чувствует. Артемьев написал музыку в том же темпе: «Финал» и «Три товарища» — это упругий ритм, смены настроения с точностью монтажного удара, лирика, которая не успевает зазвучать и уже сменяется погоней.

Так начался один из самых долгих творческих союзов в истории отечественного кино. Михалков и Артемьев работали вместе больше сорока лет — и каждый раз это была другая музыка, потому что другим был фильм.

Лето 1936 года. Дача. Семья. Счастье, которое не знает, что оно последнее. Артемьев написал для этого фильма музыку, в которой тепло и тревога живут в одном такте — и не могут разделиться. Оркестр звучит по-летнему легко, но под ним всё время что-то гудит — едва слышно, как далёкий гром.

«Утомлённые солнцем» получили «Оскар» и Государственную премию Российской Федерации в 1995 году. Артемьев к тому времени уже был зрелым мастером — и эта партитура это слышно: никакого педалирования, никакой иллюстративности. Только точность. Только то, что нужно — и ничего лишнего.

30 ноября 2022 года Артемьеву исполнилось восемьдесят пять лет. В этот день Указом Президента ему присвоили звание Героя Труда Российской Федерации. Несколько недель спустя — госпитализация с пневмонией. 29 декабря 2022 года Эдуард Николаевич скончался в Москве. Его похоронили на Ваганьковском кладбище.

Его называли «российским Эннио Морриконе». Но это сравнение немного неточно: Морриконе работал внутри жанра, пусть и раздвигая его границы. Артемьев жанр изобретал. Он пришёл в советскую музыку, когда никакой электронной музыки в этой стране официально не существовало, — и к концу жизни электронный звук стал частью культурной памяти нескольких поколений.

Это и есть его наследие. Не премии и не звания — а то, что сегодня молодые российские композиторы работают с электронным звуком как с чем-то само собой разумеющимся. Потому что кто-то однажды сел в тёмной комнате с машиной, которая рисует звук, — и не встал, пока не закончил.

Хотите услышать советскую классику вживую?
На фестивале «Голоса наследников» звучат песни советской эпохи в исполнении живых оркестров — так, как их пели Магомаев, Кобзон, Пьеха.

1–4 августа 2026 года, Зелёный театр ВДНХ, Москва.

Купить билеты →